Мои кёнигсбергские годы

 

Воспоминания Ханса Ломайера, обер-бургомистра Кёнигсберга с 1919 по 1933, были опубликованы в книге «Взгляд назад. Воспомининия детства и юности о жизни и работе в Восточной Пруссии» в 1962 году

 

Перевод с немецкого Александры Радзишевской

 

Ein Blick zurück: Erinnerungen an Kindheit und Jugend, an Leben und Wirken in Ostpreussen, MartinAugust Borrmann, Gräfe und Unzer, 1962

 

 

 

Я родился в 1881 году в городе Торн на реке Вайксель (прим. пер.: русское название реки — Висла). Он был первым городом, основанным рыцарями Тевтонского ордена в 1231 году. Делом всей моей жизни стало служение городу Кёнигсбергу, который также был основан Тевтонским орденом в 1255 году и позже стал столицей герцогства Пруссия. В Торне в 1473 году в немецкой семье родился великий астроном Николай Коперник, а в Кёнигсберге великий философ Иммануил Кант.

Оба города с момента своего основания представляли собой укрепления с большими гарнизонами, что благоприятствовало их становлению как торговых городов. Культурное развитие Кёнигсберга было, конечно, особенно высоко, прежде всего, благодаря основанному в 1544 году университету и покровительству искусствам. Два раза я терял родину — Торн после Первой мировой войны, Кёнигсберг после захвата власти национал-социалистами. В Торне мой отец возвел на Бромбергской улице, на участке, лежащем сразу за чертой городских укреплений, жилой дом и фабрику по производству кровельного материала. Со временем в окрестностях нашего дома, напротив городского леса рядом с рекой Вайксель возник пригородный квартал, застроенный особняками. Здесь в окружении прекрасных садов и вырос я.

— Два раза я терял родину — Торн после Первой мировой войны, Кёнигсберг после захвата власти национал-социалистами.

По просьбе соседей мой отец предоставил одну комнату частной средней женской школе, в которой учительница должна была преподать нам, детям, основы знаний по различным предметам. Нас было с десяток мальчиков и девочек — пример совместного обучения уже в те давние времена. Тогда я узнал, что девочки вовсе не были глупыми, как мы, надменные мальчишки, думали, а напротив, весьма умны и даже очень честолюбивы. Но мне не нравилось, что учительница предпочитала — не мне, но другим ученицам — двух юных графинь. Такого, как я считал, в государственной школе не могло бы произойти! После двух лет наш класс прекратил существование, потому что многие родители моих одноклассников были переведены по службе, и я пошел в подготовительный класс при основанных в 16 веке Королевской гимназии и Реальной гимназии. При переводе в четвертый гимназический класс надо было выбрать гуманитарное либо техническое направление обучения. Я сам сделал выбор в пользу первого и стал с таким удовольствием учить греческий, что летом 1893 года в качестве награды мне разрешили поехать к родственникам, жившим тогда в Кёнигсберге. Так я впервые познакомился с городом, ратуша которого хоть и не была так красива, как в Торне, но в котором зато был университет, собор и замок. Могила Канта уже тогда была в плачевном состоянии. Несмотря на то, что я с ранних лет намеревался изучать немецкий и историю, на последнем году пребывания в гимназии я все же выбрал юриспруденцию. Помимо политики меня особенно интересовали подробные отчеты городского совета депутатов, выходившие в торнской прессе. Таким образом, уже в то время проявилась моя склонность к деятельности в сфере городского управления. Так как я не был нигде западнее Берлина, на первый учебный семестр я поехал в университет города Фрайбург. Затем я учился в Ляйпциге, Берлине и, в конце концов, в 1903 году во Вроцлаве к началу седьмого семестра я сдал первый государственный экзамен по юриспруденции в Оберляндесгерихт (прим. пер.: Oberlandesgericht — Высший земельный суд). Сначала я был референдаром (прим. пер.: Referendar — кандидат на занятие должности на государственной службе) в небольшом районном суде города Бризен (Восточная Пруссия), затем работал в судах в Торне и в заключение в Берлинском апелляционном суде.

 

— Я сам сделал выбор в пользу первого и стал с таким удовольствием учить греческий, что летом 1893 года в качестве награды мне разрешили поехать к родственникам, жившим тогда в Кёнигсберге. Так я впервые познакомился с городом, ратуша которого хоть и не была так красива, как в Торне,

но в котором зато был университет, собор и замок. Могила Канта уже тогда была в плачевном состоянии.

После сдачи 13 марта 1907 года выпускных экзаменов, 13 июня экзамена для референдаров и 13 декабря 1907 года второго государственного экзамена по юриспруденции — все с оценкой «хорошо» — я получил такой ответ от заведующего отделом кадров: «В настоящее время не могу Вам предоставить какой-либо оплачиваемой работы, потому что зимой судьи обычно не берут отпусков, это могут себе позволить только адвокаты». Так как я не был намерен и дальше бесплатно работать, я решил пойти к видному берлинскому адвокату, тайному советнику Файту Симону, хотя я не имел с ним никаких связей, и спросил, не нужен ли ему заместитель. Он сказал, что нет, но разрешил сослаться на него как на рекомендующее лицо перед председателем судебной коллегии, под началом которого я работал. И уже через день меня пригласили на две недели исполнять обязанности одного партнера коллегии, который как раз заболел. Поскольку болезнь продолжалась долго, вслед за этим последовало постоянное назначение заместителем всех партнеров коллегии, а через несколько месяцев меня приняли четвертым в эту адвокатскую контору. После смерти господина Симона летом 1914 года я всерьез вспомнил о своем плане устроиться на работу в городское самоуправление и был избран советником по юридическим вопросам и членом городского совета в городке Берлин-Шёнеберг, тогда еще не входящем в состав Берлина. C тогдашним очень деятельным обер-бургомистром Александром Доминикусом у меня установилось тесное сотрудничество по всем вопросам, в особенности касающимся столицы. Уже тогда в городском совете депутатов было много представителей социал-демократов, несмотря на трехклассовое избирательное право (прим. пер.: деление на классы происходило в соответствии с величиной уплачиваемых в бюджет налогов, один голос избирателя из первого класса богатых налогоплательщиков равнялся нескольким голосам избирателей второго класса и нескольким десяткам голосов — из третьего). Во время Первой мировой войны — а я никогда не воевал — я вел в Шёнеберге весьма плодотворную деятельность, в которой мне очень пригодился опыт, приобретенный во время работы в крупнейшей адвокатской конторе Берлина преимущественно в сфере экономики.

— Я выдвинул свою кандидатуру в начале 1919 года, когда стала вакантной должность обер-бургомистра Кёнигсберга.

 

Моя карьера вообще развивалась так, что я в принципе никогда не выполнял исключительно бумажной работы под началом одного руководителя: хоть в мои обязанности как референдара и входило составление проектов решений суда и написание докладов, но судья, который их редактировал, не был моим начальником. Как адвокат и юридический советник я был совершенно самостоятелен. Моя работа никогда не ограничивалась узкой областью, а имела дело с ключевыми вопросами городского управления. Таким образом, я был хорошо подготовлен к должности обер-бургомистра. Я выдвинул свою кандидатуру в начале 1919 года, когда стала вакантной должность обер-бургомистра Кёнигсберга. К тому времени трехклассовое избирательное право уже отменили и городской совет депутатов выбирали по принципу равного избирательного права: в Кёнигсберге было 102 депутата городского совета, из которых половину составляли представители двух социал-демократических партий, а оставшиеся 52 места делили между собой другие партии.

— На собеседовании на вопрос комиссиия ответил, что я сейчас не могу сказать, как буду руководить городом, потому что еще очень мало его знаю, рассказал о моей деятельностив Шёнеберге и добавил к радости женщины-депутата: «Конечно, я знаю, что в Кёнигсберге есть только одна государственная  женская гимназия, зато целых пять частных средних женский школ.

Я бы и их превратил в государственные гимназии».

 

На собеседовании на вопрос комиссии я ответил, что я сейчас не могу сказать, как буду руководить городом, потому что еще очень мало его знаю, рассказал о моей деятельности в Шёнеберге и добавил к радости женщины-депутата: «Конечно, я знаю, что в Кёнигсберге есть только одна государственная женская гимназия, зато целых пять частных средних женский школ. Я бы и их превратил в государственные гимназии». В Кёнигсберге во время войны — раньше это было бы невозможно — два известных социал-демократа были почетными депутатами городского совета. По их совету обе социал-демократические партии решили проголосовать не за своих кандидатов, а за меня, потому что я состоял в новой Немецкой демократической партии. Так я был избран подавляющим большинством голосов и стал тринадцатым обер-бургомистром Кёнигсберга со времен городской реформы Штейна (прим. пер.: подписание в начале 19 века указа о предоставлении городам права самоуправления в рамках реформ, проведенных правительствами во главе с Генрихом Фридрихом Карлом фон Штейном и Карлом Августом фон Гарденбергом). Только пять голосов от Немецкой национальной народной партии были отданы другому кандидату, прежнему обер-бургомистру города Торн.

 

На новой должности я столкнулся с исключительно серьезными задачами. Кёнигсберг единственный среди крупных немецких городов пострадал во время Первой Мировой войны. Реализация прежних важных проектов была остановлена, возникали новые проекты. В соответствии с Версальским мирным договором, принятым Германским национальным собранием в Веймаре прямо в день моего избрания на должность обер-бургомистра, Восточная Пруссия отделялась от остальной территории Германии так называемым «Польским коридором». В прошлом провинция Германии, Восточная Пруссия, таким образом, приобрела больше независимости. Об этом свидетельствовало то, что у ее обер-президента были особые представители в правительстве Германской империи. Отделение «Польским коридором» вызвало массу сложностей, поэтому во многих случаях требовалось принятие особых мер для поддержания связи между империей и ее анклавом. Я не мог работать только с моей маленькой партией и понимал необходимость найти общий язык со всеми партиями, благодаря которым я был избрал на должность обер-бургомистра. Но сложность заключалась в том, что городской совет депутатов снова выбрал своим председателем председателя фракции нашей Немецкой демократической партии. По этой причине обе влиятельные партии социал-демократов чувствовали себя обойденными и выбрали тактику обструкции принятия решений. На первом собрании депутатов, в котором я принимал участие, на повестке дня стояло 252 проекта решений, и только 3 из них были приняты! Поэтому я попросил председателя фракции нашей партии сложить полномочия, чтобы в соответствии с парламентской практикой дать возможность самой многочисленной фракции самой назначить председателя всего совета депутатов. Конечно, он не был доволен, но последовал моей просьбе, и в течение следующих нескольких месяцев удалось утвердить множество проектов решений и наладить продуктивное сотрудничество всех государственных органов.

Когда в первый день пребывания на должностия объезжал город, то увидел, что группа рабочих с лопатамии ломами собралась у Королевских ворот. На мой вопрос они ответили, что должны их снести. Я сообщил им, что я новый обер-бургомистр и против сноса, и что они вскоре получат новые указания.

 

Когда в первый день пребывания на должности я объезжал город, то увидел, что группа рабочих с лопатами и ломами собралась у Королевских ворот. На мой вопрос они ответили, что должны их снести. Я сообщил им, что я новый обер-бургомистр и против сноса, и что они вскоре получат новые указания. По возвращении в городской совет я узнал, что земля укрепленных районов стоила Кёнигсбергу в 1913 году 30 миллионов марок. Эти инвестиции должны были оправдаться строительством на этом месте многоквартирных доходных домов. Оплата должна была осуществляться поэтапно тридцатью платежами, но пока был сделан всего один платеж, потому что во время войны была предоставлена отсрочка платежей. Мне это решение проблемы укрепленных районов казалось неверным, я хотел изменить облик города, сделать его более привлекательным, открытым, расширить его площадь. Для этого тесно окружающие город оборонительные валы должны были превратиться в зеленые массивы, соединенные с Замковым и Верхним прудом. Зная состояние городского бюджета, я не считал уместным сразу выносить этот проект на рассмотрение. Я внес лишь проект финансировании общественных работ на части оборонительных сооружений и в дальнейшем просто продлевал его для работы над оставшимися участками.

Для этого тесно окружающие город оборонительные валы должны были превратиться в зеленые массивы, соединенные

с Замковым и Верхним прудом.

 

Мне удалось привлечь к работе руководителя службы озеленения города Позен (прим. пер.: русское название города — Познань), Шнайдера, который смог блестяще воплотить в жизнь задуманный мною облик города. Городской совет депутатов радовался вместе со мной каждому шагу на пути к этой цели, а о платежах не беспокоился, потому что инфляция обесценила прежние суммы. На пике инфляции, следуя принципу имперского верховного суда «Марка равна марке» (прим. пер.: согласно этому принципу при уплате долга не учитывается изменение курса и покупательной способности денежной единицы) я заплатил 29 миллионов. Конечно, я понимал, что стоимость земли повысится. Но ее можно было держать в разумных пределах, потому что одну казарму, которую нам продали вместе с землей, мы отдали в распоряжение вооруженным силам и кроме этого могли предоставить городские земли. Как только удалось до некоторой степени разобраться со всеми имевшимися проектами решений, я смог вынести на рассмотрение более крупный проект. Администрация города уже много лет назад передала свою электростанцию и трамваи в управление Всеобщей электрической компании в Берлине (прим. пер.: аббревиатура AEG), которая для этого основала особое акционерное общество и отчисляла городу определенную сумму. Но вследствие войны компания больше не могла поддерживать трамвайное сообщение в хорошем состоянии, и существующие тарифы из-за инфляции перестали быть достаточными. Повышение тарифов могло быть проведено только с согласия города. Но повышение в нужном размере не было одобрено, и по договору в такой ситуации должен был решать третейский суд, которому каждая из сторон должна была предоставить экспертное заключение.

Мне удалось привлечь к работе руководителя службы озеленения города Позен, Шнайдера, который смог блестяще воплотить в жизнь задуманный мною облик города.

 

С целью переговоров я лично поехал в Берлин и объяснил директору AEG, что я считаю продолжение действия старого договора нецелесообразным для обеих сторон. Разумным решением было бы, чтобы город приобрел акционерное общество. Он не мог отрицать моих доводов, и мы сошлись на том, что город заплатит 130% за акции. Городской совет депутатов одобрил такое решение. Я превратил акционерное общество в общество с ограниченной ответственностью, наблюдательный совет которого формировался бы по тем же принципам, что и городские комиссии, но работал бы в соответствии с коммерческим принципом, для чего на своем посту остался прежний директор Зонне. В это же общество я позже включил водопроводные и канализационные сети в составе фирмы «Городские коммунальные службы Кёнигсберга». Так возникла единая система управления городскими учреждениями такого рода, «Кёнигсбергская система», послужившая примером другим городам по всей Германии.

Работа в городском управлении шла удовлетворительно, но в провинции ситуация была намного сложнее. Мой предшественник на должности обер-бургомистра был заместителем председателя комитета провинции (прим. пер.: комитет провинции — исполнительный орган парламента провинции). Поскольку выборы в парламент провинции состоялись еще до моего назначения на должность обер-бургомистра и председатель фракции Немецкой демократической партии уже вошел в парламент провинции, я не мог там работать. Только в мой последний срок на должности комитет провинции выбрал меня представителем в Рейхсрате (прим. пер.: Рейхсрат — орган государственной власти в Веймарской республике, существовавший в 1919–1933 годах и формировавшийся из представителей правительств отдельных земель), после того как барон фон Гайль, занимавший ранее эту должность, стал министром. В этой роли я принимал участие в заседании Рейхсрата, в котором Адольф Гитлер был представлен как рейхсканцлер (прим. пер.: рейхсканцлер — глава правительства). Его жалкое выступление послужило причиной того, что я не присутствовал на празднике в гарнизонной церкви Потсдама. В многочисленных государственных учреждениях Кёнигсберга продолжали трудиться монархисты, только член СДПГ (прим. пер.: СДПГ — социал-демократическая партия Германии), Август Винних, стал обер-президентом.

Особенно старые консервативные ландраты (прим. пер.: ландрат — глава районной администрации) оставались почти все на своих должностях и вовсе не были расположены к коллеге-демократу. Это проявилось сразу, когда союз сберегательных банков должен был выбирать председателя, которым раньше был мой предшественник. Давно находящиеся на службе ландраты хотели видеть на этой должности ландрата доктор Вильгельма Лора из Кульма, который потерял пост из-за изменения территориального деления провинции, и тогда он должен был председательствовать также в союзе расчетных касс. Когда я настаивал на том, чтобы быть избранным на должность председателя союза сберегательных банков, это не вызывало открытого конфликта только благодаря моему обещанию дать Лору руководить обоими подлежащими объединению союзами, в случае если я стану председателем этого объединения. И только все решилось с этим вопросом, как был организован Капповский путч под предводительством Вольфганга Каппа, который занимал руководящий государственный пост в Кёнигсберге. Господа, давно находящиеся на службе в Восточной Пруссии, были полны энтузиазма. Моя попытка подействовать на Винниха не увенчалась успехом. Он поддался влиянию своего консервативного советника и призвал всех обер-бургомистров и ландратов присягнуть на верность правительству Каппа. Я категорически отказался.

После неудавшегося путча обер-президент и все служащие, которые поддержали путч, вынуждены были оставить службу. Итогом этих событий стало то, что демократия в Восточной Пруссии стала сильна как никогда прежде и обер-президентом стал советник юстиции Эрнст Зир. В числе отложенных задач, которые предстояло выполнить городскому управлению Кёнигсберга, было сооружение Северного вокзала для двух частных железных дорог — Замландской и Кранцской — и государственной Лабиауской. Этот проект не удавался из-за несогласия Замландской железной дороги, которую устраивало существовавшее положение дел. Я решил, что единственно возможный выход из этой ситуации — получить влияние над Замландской железной дорогой. Под свою ответственность я дал поручение маклеру в Берлине купить 51% акций на Берлинской бирже, держа в секрете имя заказчика. Все удалось, Северный вокзал был построен, и тем самым разумно решен железнодорожный вопрос, а после был реконструирован и Главный вокзал.

Фотографии в этой статье Green Design Society

И наконец, когда организация воздушного сообщения между Берлином и Москвой была вынесена на обсуждение, мне удалось добиться того, что не Данциг, а Кёнигсберг был выбран как промежуточный аэропорт.

 

Но самым важным мне казалось укрепить экономические связи города, которые были ослаблены отделенным положением Восточной Пруссии и политическими изменениями в России. Правильным шагом на этом пути мне представилась организация немецкой Восточной ярмарки. Когда я представил этот проект перед торгово-промышленной палатой, я с удивлением встретился с неприятием моего предложения, прежде всего со стороны текстильных коммерсантов, которые опасались усиления конкуренции. Я сообщил им, что в случае их отказа сотрудничать, город выступит единственным организатором, и только таким образом удалось заручиться поддержкой большинства во главе с советником коммерции Хойманном. Немецкая Восточная ярмарка превосходно развивалась вместе с сельскохозяйственной выставкой под началом доктора Виганда и внесла большой вклад в экономический подъем Восточной Пруссии. Похожим образом удалось получить одобрение уже давно существовавшего проекта расширения порта и портовых складов. И наконец, когда организация воздушного сообщения между Берлином и Москвой была вынесена на обсуждение, мне удалось добиться того, что не Данциг, а Кёнигсберг был выбран как промежуточный аэропорт. Военный аэродром был перестроен под эти цели, и так появился первый немецкий аэропорт. Торговля с Советской Россией шла хорошо, Кёнигсберг как центр торговли стал вновь быстро развиваться. Меня всегда особенно интересовали вопросы культуры. Уже в 18 веке в Кёнигсберге у театра было собственное здание, где давали представления приезжие театральные труппы. Много позже было организовано акционерное общество, построившее новое здание, получив от города субсидию на его эксплуатацию. Помещение сдавалось в аренду. Во время Первой мировой войны у Городского театра, как и у частного Нового драматического театра, возникли сложности. Чтобы их решить, город докупил себе акции, чтобы получить контрольный пакет. Мы закрыли акционерное общество и взяли Новый драматический театр, который требовал значительного ремонта, на баланс города. Затем мы приобрели бывший Луизентеатр и перестроили его под нужды Нового драматического театра. Одновременно были учреждены два общества с ограниченной ответственностью: одно развивало направление музыкального театра, ставя оперы и оперетты в старом Городском театре, другое занималось постановкой драматических спектаклей в Новом драматическом театре. Особенным покровительством среди всех искусств на протяжении многих столетий пользовалась музыка. На концертах симфонической музыки, которые в Кёнигсберге давали музыканты, направлявшиеся в Петербург, выступал оркестр Городской оперы, тем самым завоевав хорошую репутацию в музыкальном мире.

Когда я услышал о том, что общество, основанное с целью создания радио в Восточной Пруссии, испытывает финансовые трудности, я сразу же приобрел в нем долю, чтобы предотвратить закрытие радиостанции. Позже она вошла в союз немецких радиостанций. Тем самым, Кёнигсберг был единственным городом, с самого начала принимавшим участие в радиовещании.

 

Когда я услышал о том, что общество, основанное с целью создания радио в Восточной Пруссии, испытывает финансовые трудности, я сразу же приобрел в нем долю, чтобы предотвратить закрытие радиостанции. Позже она вошла в союз немецких радиостанций. Тем самым, Кёнигсберг был единственным городом, с самого начала принимавшим участие в радиовещании. Когда статс-секретарь Ханс Бредов приехал по вопросу радиовещания в Кёнигсберг и побывал у меня в гостях, он был чрезвычайно удивлен моим активным участием в этом вопросе, учитывая отсутствие у меня дома радио. Это послужило ему поводом подарить мне радиоприемник, после того как я объяснил, что важнее для меня было провести эту кампанию. Сам же я считал уместным только тогда опробовать приемник, когда кампания будет проведена. Благодаря радио у нас появился второй оркестр, который играл современную музыку под руководством профессора Шерхена. Меня также радовало развитие музейного дела. Ранее город не имел подходящих площадей для музея. Но когда Королевский замок перешел во владение Пруссии, стало возможным объединить в нем музейные сокровища Кёнигсберга с экспонатами Музея Пруссии, принадлежащего органам местного самоуправления. Для организации экспозиции к нам был прислан директор музея из Берлина. Когда я закончил вступительную речь на празднике по случаю открытия музея и уже собирался сойти со сцены, я внезапно вспомнил, что забыл выразить благодарность этому человеку. Я вернулся на сцену и обратился с речью лично к нему, и это выглядело настолько торжественно, что мою оплошность никто не заметил. До последних дней своей жизни музеем успешно руководил доктор Роде. А после того как аппарат городского управления переехал в павильон, построенный Восточной ярмаркой, я поручил директору Андерсону открыть в старой Кнайпхофской ратуше музей истории города с комнатой, посвященной Канту, в которой находились вещи, хранящие память о великом философе. Хотя руководство университетом осуществлялось на уровне государства Пруссия, мы все же могли повлиять на то, что университет, находившийся в несколько запущенном состоянии, стал получать специальную финансовую поддержку от империи. Этому особенно способствовало то, что постепенно для немецких студентов стало делом чести проводить как минимум один семестр в университете в восточных землях. Перед Первой мировой войной город учредил при университете курсы коммерции, сделав из них позже торговое училище, которое сильно пострадало в военное и послевоенное время. С государственной поддержкой удалось превратить это образовательное учреждение в полноценное высшее торговое училище с правом присуждения ученых степеней, которое управлялось совместно Прусским государством и городом Кёнигсбергом. Городу было передано управление Восточно-прусским женским ремесленным училищем, учредителем которого изначально являлись также органы местного самоуправления. Для училища было построено новое здание, в которое также перевели Институт производственного обучения. Старое здание училища приняло новую Высшую народную школу, управление которой я объединил с управлением публичными библиотеками. Тем самым, как мне известно, Кёнигсберг стал первым городом, предоставившим Высшей народной школе собственное здание.

На приветственных встречах я настойчиво обращал внимание гостей на то, как изменился Кёнигсберг, показывая им брошюру «Прежде и теперь».

 

Наконец, мы открыли Институт Восточной Европы, который был связан с Ярмаркой — здесь мы также заботились о том, чтобы все возникающие вопросы подлежали научному рассмотрению. Когда я однажды присутствовал на выпускном экзамене в лицее, школьный советник попросил девочку рассказать ему что-нибудь по-гречески. Она начала декламировать Одиссею, которая, как известно, начинается на немецком «Назови мне мужа, о муза». Советник прервал ее со словами «Этого я делать не стану!». Но и после этого она смогла еще что-то рассказать наизусть. Мне представлялось очень важным, отметить именно в Кёнигсберге в 1924 двухсотлетний юбилей со дня рождения Канта и восстановить его надгробный памятник. Это был первый большой международный культурный праздник, который состоялся в Германии после окончания проигранной ею Первой мировой войны. Участники торжества приехали даже из Азии и Америки, и новое надгробие произвело большое впечатление. На тот же год пришелся юбилей объединения поселений Альтштадт, Кнайпхоф и Лёбенихт с образованием города Кёнигсберг. По этому поводу мы также устроили особое торжество, что дало возможность показать обновленную столицу Восточной Пруссии гостям из других городов и стран. Я считал своей особой обязанностью, неустанно демонстрировать нашим немецким братьям и сестрам по ту сторону «Польского коридора», как это важно, сохранять связи между нашей отделенной провинцией и остальной территорией Германии. Транспортному управлению удалось в связи с проведением Восточной ярмарки добиться того, что на конференциях в Кенигсберге за несколько лет побывали почти все крупные объединения Германии. На приветственных встречах я настойчиво обращал внимание гостей на то, как изменился Кёнигсберг, показывая им брошюру «Прежде и теперь». Все рейхсканцлеры и большинство министров считали долгом чести по меньшей мере раз приехать по какому-нибудь торжественному случаю в Кёнигсберг. Густав Штреземанн хоть и посещал несколько раз Кёнигсберг по делам, касающимся политики партии, нанес официальный визит только многим позже. На мое приветствие, начатое словами из баллады «Жан Бар» Теодора Фонтане: «Ваше высочество, что хорошо и верно, то никогда не бывает слишком поздно», он ответил очень ловко и показал свое дружеское отношение к городу. Президент Германии Фридрих Эберт лично открыл первую немецкую Восточную ярмарку, а второму президенту Паулю фон Гинденбургу, почетному гражданину города с 1914 года, был оказан торжественный прием еще до того, как он стал президентом. Впоследствии, уже будучи президентом, он не раз посещал Кёнигсберг. Когда он прибыл на борту крейсера в городской порт, чтобы присутствовать на открытии Национального памятника в Танненберге, все главы государственных ведомств столпились у причала. Каждый хотел первым его поприветствовать. Поэтому я до последнего оставался на суше, а затем сопроводил президента до схода с пирса, чтобы торжественно приветствовать его на кёнигсбергской земле! Особенной была организованная городом встреча Гинденбурга со всеми генералами к десятилетию со дня битвы при Танненберге. В ней отказался участвовать генерал Людендорф, который уже тогда выбрал другой политический курс. Когда он в 1932 году предупредил меня о снятии с меня звания почетного гражданина, потому что я не защитил его от нападок рейхсканцлера Брюнинга на выборном собрании, я с благодарностью согласился.

Изображения в этой статье Green Design Society

Общественная жизнь города была исключительно разнообразна и интересна, ведь Кёнигсберг был единственным городом, в котором находился административный аппарат всех без исключения государственных ведомств целой провинции. Наряду с прибытием в город работников административного аппарата, Кёнигсберг в связи с Восточной ярмаркой посещало много сельских жителей. C сельскохозяйственной палатой и лично ее руководителем доктором Брандесом я поддерживал хорошие отношения. Он также был председателем сельскохозяйственного управления всей Пруссии. В одной из поездок по стране он показал мне образцовые хозяйства, устроенные управлением, и сказал: «Когда выступаю перед крестьянами с сообщением о том, как усовершенствовать собственное хозяйство, они не прислушиваются, если я им посылаю эту же информацию в печатном виде, они не читают, но когда я им на месте демонстрирую, как это должно быть, они повторяют за мной». Кроме того, многочисленные встречи происходили и с другими, прежде всего с бывшим обер-президентом фон Батоки и остальными видными деятелями Восточной Пруссии. В существующем испокон веков Королевском зале собирались представители всех общественных кругов города и деревни: профессора университета и высших школ, коммерсанты и промышленники, крупные землевладельцы Восточной Пруссии и не в последнюю очередь военные во главе с генералом армии Вильгельмом Хейе и сменившим его Вернером фон Бломбергом. Но наши отношения стали прохладнее, когда сам фон Бломберг, начальник его штаба и пастор военного округа Людвиг Мюллер объявили себя сторонниками Гитлера. Говорят, когда однажды впоследствии Мюллера спросили, как так произошло, что он стал епископом Имперской церкви при Гитлере, он ответил: «Бог призвал меня к этому». На это задававший вопрос удивился: «Но дорогой Людвиг, когда Господь обращается к Мюллеру, откуда тебе знать, что это именно ты?» Выполняемые мною задачи неоднократно приводили меня к участию в органах управления империей. В парламенте городов Германии и Пруссии я решал важные вопросы в сотрудничестве с моим хорошим знакомым доктором Оскаром Мулертом, исполняющим обязанности президента парламента, а в прошлом министериаль-директором (прим. пер.: министериаль-директор — высокий государственный чин, например, начальник отдела в министерстве). Также я был членом временного имперского экономического совета и его комитета по хозяйственной политике. Я поддерживал отношения со многими политиками из Рейхстага и Ландтага (прим. пер.: Ландтаг — парламент земли), но меня самого должность парламентария не интересовала, поэтому я отклонил предложение моей партии выступить кандидатом в Рейхстаг, также как я отказался занять должность Августа Винниха после Капповского путча. Я отклонил и предложение Александра Доминикуса стать его первым заместителем, когда он стал министром внутренних дел, и аналогичные должности при министре финансов Пруссии и рейхсминистре финансов. Я скоро понял, что делом моей жизни будет работа в Кёнигсберге, в отделенной «Польским коридором» провинции Восточная Пруссия, поэтому я в дальнейшем отклонил предложения должности обер-бургомистра Франкфурта-на-Майне и Ляйпциге. Тем более нелегко было согласиться, когда мне, находившемуся на собеседовании во Франкфурте, телеграфировал председатель городского совета: «Ваши дела в Кёнигсберге еще не завершены!»

Я скоро понял, что делом моей жизни будет работа в Кёнигсберге, в отделенной «Польским коридором» провинции Восточная Пруссия, поэтому я в дальнейшем отклонил предложения должности обер-бургомистра Франкфурта-на-Майне и Ляйпциге.

 

Конечно, не было недостатка и в интригах. Это началось уже с появлением в середине 20-х годов групп немецких националистов, предшественников национал-социалистического движения. Пользующийся дурной славой гауляйтер Кох был в последние годы в числе депутатов городского совета и постоянно искал возможности вызвать меня на спор. Когда я однажды дал ему резкий отпор, он крикнул мне: «Когда мы придем к власти, Вы будете первым, кто вылетит!» И в 1933 году ему это действительно удалось. В марте 1933 года меня незаконно отстранили от должности. Через несколько недель после этого против меня открыли дисциплинарное производство и завели уголовное дело по подозрению в измене, которая, следуя стороне обвинения, состояла в том, что Кёнигсберг по моему распоряжению одобрил ипотеку для основания акционерного общества Парк-отель, в котором город так нуждался. Три года расследование моего дела откладывалось, а затем целой следственной группе было поручено найти доказательство какого-то моего дисциплинарного проступка. Но, в конце концов, все дела были закрыты, потому что просто нечего было расследовать и доказывать. Я сам уже в мае 1933 подал в отставку, потому что не хотел сотрудничать с национал-социалистами. Я хотел вновь работать адвокатом в Берлине и подал заявление на лицензию. Правда через несколько дней я отозвал заявление, потому что вышло распоряжение о том, что и адвокаты теперь должны принести присягу Гитлеру. Вернувшись жить в Берлин, я очень обстоятельно занялся историческими исследованиями и опубликовал двухтомную работу «Политика Второго Рейха в 1870-1918 годах».

Когда я однажды дал ему резкий отпор, он крикнул мне:

«Когда мы придем к власти, Вы будете первым, кто вылетит!»

 

В 1936 году меня разыскал обер-бургомистр Ляйпцига доктор Карл Гёрделер, бывший моим вторым бургомистром в течение десяти лет в Кёнигсберге. Будучи членом Немецкой национальной партии (прим. пер.: имеется в виду НСДАП — Национал-социалистическая немецкая рабочая партия), он пытался повлиять на Гитлера, когда тот назначил его, как ранее рейхсканцлера Брюнинга, комиссаром финансов. Гёрделер понял, что Гитлер не будет прислушиваться к его советам, и спросил, что я думаю о режиме. Я ему прямо ответил, что Гитлер должен быть уничтожен как можно скорее, что может сделать только кто-то из среды военных, потому что вооруженным гражданским было до него просто не добраться. Гёрделер и я поддерживали связь друг с другом. Время от времени он меня разыскивал, чтобы рассказать о результатах своих многочисленных поездок в Швецию, Англию и Америку. Все попытки покушения на Гитлера, однако, провалились, также и последняя 20-го июля 1944 года. Когда незадолго до этого покушения Гёрделер был у меня, я сообщил ему, что по случайно попавшей ко мне информации, Гитлер обратил внимание на его поведение и потребовал провести против него расследование. После обеда 20-го июля я был в городе, еще не зная, что именно в этот день было совершено покушение, и стал свидетелем организации оцеплений и скопления людей. Через два дня мне позвонил хорошо мне знакомый бывший бургомистр Берлина Фриц Эльзас и спросил, могу ли я принять на время у себя одного человека. Он не назвал имени, но мне было ясно, о ком шла речь. У меня по соседству жило слишком много национал-социалистов, поэтому я посчитал это опасным и обещал зайти к нему во второй половине дня. Придя к Эльзасу, я узнал, что тот уже нашел убежище для Гёрделера. Об их встрече сразу же донесли в полицию, Эльзаса арестовали на следующий же день и осудили без следствия.

Я сам уже в мае 1933 подал в отставку, потому что не хотел сотрудничать с национал-социалистами.

 

 Когда я вернулся от него домой и ужинал, в дверь позвонили. Я открыл. Передо мной было двое, представившиеся: «Государственная тайная полиция». Они вошли и спросили, знаю ли я Гёрделера. По лицу спрашивавшего было видно, что он ожидает, как я, дрожа от страха, буду это отрицать. Я со смехом ответил, что это ему должно быть известно, ведь Гёрделер был моим вторым бургомистром в течение десяти лет. На это он озадаченно произнес, что тогда я должен знать, где он сейчас скрывается. В том же тоне я ответил: «Вы можете сказать, где находится человек, с которым Вы работали вместе десять лет назад?» Его растерянность возросла. Я предложил провести его по всему дому, если он того желает. Он отказался. После нескольких вопросов, двое поднялись и удалились, извинившись за беспокойство! Сразу после этого я заметил, что мой телефонный аппарат прослушивают, а мою почту читают. Но больше ничего не случилось. Еще на Рождество арестованного обер-бургомистра Куно Раабе допрашивали о связях между мной и Гёрделером, как он мне впоследствии рассказывал. После капитуляции Германии, когда русские уже были в Берлине, один человек, который работал в тюрьме Моабит и много общался с Гёрделером, передал мне его прощальные слова. Госпожа Гёрделер рассказала мне, что ее муж наказал ей обращаться за помощью ко мне, в случае если с ним что-нибудь случится.

Комиссия решила, что парламент городов получит во владение особняк, который сейчас называется Эрнст-Ройтер-Хаус, а парламент округов — ранее принадлежащий особняку земельный участок. Субъектами права являются два научных общества, а их председателем до сих пор состою я.

 

После того как мои планы вновь стать адвокатом провалились, я посвятил себя служению «Исповедующей церкви». Десять лет назад мой давний друг Мулерт обратился ко мне с просьбой выступить вместо него, поскольку он был болен, перед берлинской комиссией, которая должна была принять решение о собственности национал-социалистических организаций. Сюда относилась и собственность совета общин, который национал-социалисты образовали путем объединения четырех ведущих союзов коммунального самоуправления. Комиссия решила, что парламент городов получит во владение особняк, который сейчас называется Эрнст-Ройтер-Хаус, а парламент округов — ранее принадлежащий особняку земельный участок. Субъектами права являются два научных общества, а их председателем до сих пор состою я.

После того как мои планы вновь стать адвокатом провалились, я посвятил себя служению «Исповедующей церкви». Десять лет назад мой давний друг Мулерт обратился ко мне с просьбой выступить вместо него, поскольку он был болен, перед берлинской комиссией, которая должна была принять решение о собственности национал-социалистических организаций. Сюда относилась и собственность совета общин, который национал-социалисты образовали путем объединения четырех ведущих союзов коммунального самоуправления. Комиссия решила, что парламент городов получит во владение особняк, который сейчас называется Эрнст-Ройтер-Хаус, а парламент округов — ранее принадлежащий особняку земельный участок. Субъектами права являются два научных общества, а их председателем до сих пор состою я.